Русский Обще-Воинский Союз. 
Русская военная эмиграция. 1920-1940 гг.
На главную страницу.
Новости Обновления Публикации Персоналии Ссылки Фотоальбом Плакаты Гостевая

 
В.Черкасов-Георгиевский «Генерал П.Н.Врангель ... Ч. 7(2)

В.Черкасов-Георгиевский «Генерал П.Н.Врангель ... Ч. 7(2)

Продолжение...

Однажды в тихий августовский вечер на закате, радужно игравшем в море, когда в сумерках зажигались городские огни, Врангель сидел с генералом Шатиловым на террасе дворца.


- Да, мы сами не отдаем себе отчета в том чуде, которому мы свидетели и участники, – задумчиво проговорил Шатилов. – Ведь всего три месяца тому назад, как прибыли мы сюда. Ты считал, что твой долг ехать к армии, я – что мой долг не оставлять тебя в эти дни. Не знаю, верил ли ты в возможность успеха, что касалось меня, то я считал дело проигранным окончательно. С тех пор прошло всего три месяца.


Он замолчал и продолжил:


- Да, огромная работа сделана за это время, и сделана недаром; что бы не случилось в дальнейшем, честь национального знамени поверженного в прах в Новороссийске, восстановлена, и героическая борьба, если ей суждено закончиться, закончится красиво... Нет, о конце борьбы речи теперь быть не может. Насколько три месяца тому назад я был уверен, что эта борьба проиграна, настолько теперь я уверен в успехе. Армия воскресла, она мала числом, но дух ее никогда не был так силен. В исходе кубанской операции я не сомневаюсь, там на Кубани и на Дону армия возрастет и численно. Население сейчас с нами, оно верит новой власти, оно понимает, что эта власть идет освобождать, а не карать Россию. Поняла и Европа, что мы боремся не только за свое русское, но и за ее европейское дело. Нет, о конце борьбы сейчас думать не приходиться.


Петр Николаевич слушал слова своего друга и помощника, думая:


«Огромная работа сделана нами. Три месяца тому назад, прижатая к морю, на последнем клочке родной земли, умирала армия. Русский народ отверг ее. В ней видел он не освободителей, а насильников. Европа отвернулась от нас, готовая видеть во власти захватчиков России – власть, представляющую русский народ. Казалось, конец неизбежен. Теперь наши войска победоносно двигаются вперед. Воскресшие духом, очистившись в страданиях, русские полки идут, неся с собой порядок и законность. Новая власть пользуется доверием народа. Ее лицо для него открыто. Мир, забывший было нас, вновь нас вспоминает, и борьба горсти русских патриотов начинает приобретать значение крупного фактора международной политики. Да, это так. Но как ничтожен маленький клочок свободной от красного ига русской земли по сравнению с необъятными пространствами, залитой красной нечистью России. Как бедны мы по сравнению с теми, кто ограбил несметные богатства нашей родины. Какое неравенство пространства, сил и средств обеих сторон. Редеют ежедневно наши ряды, раненые заполняют тыл. Лучшие опытные офицеры выбывают из строя, их заменить некем. Изнашивается оружие, иссякают огнеприпасы, приходят в негодность технические средства борьбы. Без них мы бессильны. Приобрести все это нет средств. Наше экономическое положение становится все более тяжелым. Хватит ли сил у нас дождаться помощи, придет ли эта помощь и не потребуют ли за нее те, кто ее даст, слишком дорогую плату? На бескорыстную помощь мы рассчитывать не в праве».


Мысли нахлынули и не оставляли Врангеля:


«В политике Европы тщетно было бы искать высших моральных побуждений. Этой политикой руководит исключительно нажива. Доказательств этому искать недалеко… Что порукой тому, что, используя наши силы, те, кому мы сейчас нужны, не оставят нас в решительную минуту? Успеем ли мы дотоль достаточно окрепнуть, чтобы собственными силами продолжать борьбу? Темно будущее и лучше не заглядывать в него. Выбора нет, мы должны бороться, пока есть силы».

* * *


Победив в Приднепровье, 14 августа белые высадили десант в низовьях Кубани в район станицы Приморско-Ахтарской без потерь.


Операция на Кубани стала развиваться успешно, 18 августа войска генерала Улагая вышли на линию станиц Тимашевская – Брюховецкая, нанеся противнику ряд жестоких поражений. Наголову разбив 1-ю Кавказскую кавалерийскую дивизию советских, белые захватили весь ее штаб, артиллерию, массу пленных во главе с командиром дивизии, бывшим капитаном царской армии Мейером, которого немедленно расстреляли. Части генерала Улагая соединились с кубанскими повстанцами полковника Скакуна, также к врангелевцам примкнули до двух тысяч казаков освобожденных станиц.


В это время произошел конфликт Врангеля с одним из своих лучших генералов Я. А. Слащевым, выпускником Академии Генштаба, кавалером ордена Святого Георгия и Георгиевского оружия, получившим только на Великой войне пять ранений и две контузии, дважды был ранен и на Гражданской. В середине августа он телеграфировал Главнокомандующему из-под Каховки в Севастополь, что от повторения атак на укрепленную позицию противника вынужден отказаться, и просил разрешения отвести свои части на линию Каменный Колодезь – Черненька. Барон согласился, но указал Слащеву на неудовольствие его действиями.


В ответ генерал Слащев прислал рапорт:


«Срочно. Вне очереди. Главкому.


Ходатайствую об отчислении меня от должности и увольнении в отставку. Основание: 1) удручающая обстановка, о которой неоднократно просил разрешения доложить Вам лично, но получил отказ; 2) безвыходно тяжелые условия для ведения операций, в которые меня ставили (особенно отказом в технических средствах); 3) обидная телеграмма № 008070 за последнюю операцию, в которой я применил все свои силы, согласно директивы и обстановки. Все это вместе взятое привело меня к заключению, что я уже свое дело сделал, а теперь являюсь лишним».


Петр Николаевич вспоминал:


«Я решил удовлетворить его ходатайство и освободить от должности. Ценя его заслуги в прошлом, я прощал ему многое, однако, за последнее время все более убеждался, что оставление его далее во главе корпуса является невозможным.


Злоупотребляя наркотиками и вином, генерал Слащев окружил себя всякими проходимцами. Мне стало известно из доклада главного военного прокурора об аресте по обвинению в вымогательстве и убийстве ряда лиц с целью грабежа, начальника контрразведки генерала Слащева военного чиновника Шарова. Последнего генерал Слащев всячески выгораживал, отказываясь выдать судебным властям. Следствие, между прочим, обнаружило, что в состоянии невменяемости генералом Слащевым был отдан чиновнику Шарову, по его докладу, приказ расстрелять без суда и следствия полковника Протопопова как дезертира. Полковник Протопопов был расстрелян, причем, вещи его, два золотых кольца и золотые часы, присвоил себе чиновник Шаров. Бескорыстность генерала Слащева была несомненна, и к преступлениям чиновника Шарова, он, конечно, прямого касательства не имел. Опустившийся, большей частью невменяемый, он достиг предела, когда человек не может быть ответствен за свои поступки…


Назначенный командиром 2-го корпуса, начальник Дроздовской дивизии, генерал Витковский был генерал большой личной храбрости, прекрасно разбиравшийся в обстановке, исключительно хороший организатор. Последнее было особенно важно для 2-го корпуса, сильно расстроенного управлением последнего командира.


Я решил, в виду того, что с развитием операции на Кубани северный участок фронта являлся вполне самостоятельным, объединить войска 1-го, 2-го и конного корпусов в 1-ую армию, во главе которой оставить генерала Кутепова. Во главе 1-го корпуса я поставил коменданта Севастопольской крепости генерала Писарева».


У прибывшего 18 августа в Севастополь мертвенно-бледного Слащева тряслась челюсть и беспрерывно текли слезы. Он вручил Врангелю еще один рапорт, по которому стало ясно, что у Слащева от спирта и кокаина основательно страдает психика. В бумаге упоминалось, что «вследствие действий генерала Коновалова, явилась последовательная работа по уничтожению 2-го корпуса и приведении его к лево-социал-революционному знаменателю», автор упрекал Врангеля: «чтобы окончательно подорвать дух 2-го корпуса, моим заместителем назначен генерал Витковский, человек, заявивший в момент ухода генерала Деникина, что если уйдет Деникин – уйдет и Витковский со своей Дроздовской дивизией». Заканчивалось словами: «Как подчиненный ходатайствую, как офицер у офицера прошу, а как русский у русского требую назначения следствия над начальником штаба Главнокомандующего, начальником штаба 2-го корпуса и надо мной...»


Обидно было за генерал-лейтенанта, превосходно показавшего себя как на Великой войне, вплоть до того, что в 1917 г. командовал Московским гвардейским полком, так и на Гражданской в Добровольческой армии -- начальник штаба партизанского отряда полковника А. Г. Шкуро, командир Кубанской пластунской бригады, начальник 4-й дивизии; в Русской Армии -- командир 3-го Армейского корпуса, командующий 2-го Армейского корпуса. Врангель как исключение решил зачислить генерала Слащева в свое распоряжение с сохранением содержания, чтобы тот спокойно начал лечиться. В заключение их встречи Главнокомандующий передал Слащеву приказ, в котором за его заслуги генералу присваивалось наименование «Крымский» -- это была давнишняя мечта Якова Александровича. Теперь уже генерал Слащев-Крымский, как печально замечал главком, «растрогался совершенно; захлебывающимся, прерываемым слезами голосом, он благодарил меня. Без жалости нельзя было на него смотреть».


В тот же день Слащев с женой побывал у баронессы Ольги Михайловны Врангель с визитом. На следующий день барон с супругой поехали отдавать визит и увидели:


«Слащев жил в своем вагоне на вокзале. В вагоне царил невероятный беспорядок. Стол, уставленный бутылками и закусками, на диванах – разбросанная одежда, карты, оружие. Среди этого беспорядка -- Слащев в фантастическом белом ментике, расшитом желтыми шнурами и отороченном мехом, окруженный всевозможными птицами. Тут были и журавль, и ворон, и ласточка, и скворец. Они прыгали по столу и дивану, вспархивали на плечи и на голову своего хозяина».


Едва ли не языческо-оккультная фантасмагория! Интересно, что в армии Древнего Рима была должность гаруспика -- гадателя по полету птиц или по их внутренностям, к сему предсказателю перед походом и сражением обязательно обращались военачальники. После того, как врачи осмотрели Слащева, определили сильнейшую форму психического расстройства и неврастении, требующие серьезного лечения. После эвакуации в Константинополе за оголтелые выпады против Главнокомандующего Врангеля и его штаба по приговору офицерского суда чести генерал Слащев будет уволен от службы без права ношения мундира.


Я умышленно уделил изрядно места точке зрения самого генерала Врангеля в этой истории, потому что о Слащеве-Крымском наплели в СССР разное. Чего стоит его карикатурное изображение генералом-садистом Хлудовым в фильме, названном мерзко «Бег» вслед одноименной булгаковской пьесе. Мерзко, как для Булгакова, служившего врачом в Белой армии, так и для создателей фильма, потому что и самому затрапезному советскому режиссеру было известно -- считанные белые полки не бегали, а 5 лет доблестно дрались против миллионных полчищ красных. Теперь среди наследников «агитпропа» превалирует иное преображение сего несчастного генерала, -- как «русско-советского» патриота?

Вот как, например, ваяют такие авторы:


«Слащев анализирует причины разгрома. Вывод неутешителен -- Россия не с нами, Россия против нас! В 1921 году генерал заявляет о том, что готов покаяться в своих грехах перед Советами, более того, готов сам стать к «стенке», лишь бы умереть на Родине. Слащев заявляет об этом в газетах, выступает по радио, обращается к Советскому правительству... Известие о желании генерала вернуться заставляет тяжело больного Ф. Дзержинского подняться с постели и отправиться в Севастополь для встречи со Слащевым. Само возвращение генерала -- случай из ряда вон выходящий. С одной стороны -- это сильнейший удар по белой эмиграции, с другой -- акт политического признания законности Советской власти одним из злейших ее врагов. Слащева амнистируют, за ним сохраняют воинское звание, и красно-белый генерал начинает преподавать стратегию и тактику в Высшей Школе РККА. Его слушатели -- бывшие враги. Слащев детально раскладывает ошибки и промахи своих бывших оппонентов. 11 января 1929 года во флигель дома № 3, по улице Красноказарменной в Лефортово, где жил генерал, постучал человек. «Это вы генерал Слащев?»-- спросил гость. Услышав утвердительный ответ, посетитель заявил: «В 19-ом году, в Крыму, на моих глазах вы зарубили моего брата». После чего достал револьвер и разрядил весь барабан в Слащева».


На самом же деле Слащев птиц сильно любил, причем, родной полосы: журавля, ворона, ласточку, скворца, -- посему начал приручать их еще на фронте. Эта появившаяся у него от чрезмерного напряжения страсть, скорее всего, и загнала генерала снова на родину.

* * *


В эти недели на советско-польской войне закончилась перегруппировка польских войск, под стенами Варшавы завязались упорные бои. На некоторых участках фронта у поляков появился успех и большевики терпели поражение.


У врангелевцев на фронте войск генерала Кутепова возобновились жестокие сражения. Главнокомандующий приказал оставить часть сил для прикрытия Бердянского и Верхнетокмакского направлений и сосредоточить сильную ударную группу между Большим Токмаком и железной дорогой на Александровск. Планировалось наступление на Васильевскую группу красных, чтобы прижать ее к плавням. На Каховском участке белые, не ввязываясь в упорные бои, должны были прикрывать Сальковское и Перекопское направления. После завершения операции против Васильевской группы Врангель намеревался перебросить часть своих сил на Каховское направление, чтобы отбросить большевиков за Днепр.


На Кубани врангелевский десант, заняв 18 августа ряд станиц, далее не продвигался. 23 августа генерал Врангель выехал в Керчь. На станции Владиславовна он получил телеграмму генерала Улагая: «В виду обнаружения вновь прибывших свежих частей противника и подавляющей численности врага, положение серьезное…» Улагай просил спешно выслать к Приморско-Ахтарской суда для погрузки отходящего десанта.


«Предчувствие не обмануло меня. Краткие сообщения радио не давали возможности составить себе определенную картину происшедшего, однако, неудача всей задуманной операции уже определенно обозначилась. Необходимое условие успеха – внезапность была уже утеряна; инициатива выпущена из рук и сама вера в успех у начальника отряда поколеблена», -- резюмировал позже Врангель.


Утром 24 августа Главнокомандующий был в Керчи, потом, переплыв Керченский пролив, прибыл на легендарную землю Тамани. В станице Таманской около памятника-скульптуры казака со знаменем в церкви, которую в СССР снесут, Врангель присутствовал на молебне, потом говорил со станичным сбором. Белые части были уже верстах в десяти к востоку от Таманской, советские отходили, не оказывая сопротивления. Однако здешние немногие оставшиеся казаки были совершенно запуганы, не веря в успех барона Врангеля и ежечасно ожидая возвращения красных. И это было в станице, которую прославил шедевром русской словесности -- рассказом «Тамань» поручик Лермонтов, где в центре по сей день стоит памятник казаку-герою со знаменем, -- всем казакам, высадившимся здесь, чтобы биться с нехристями за эту землю по приказу Государыни Екатерины Великой.


25 августа генерал Улагай телеграфировал вернувшемуся в Керчь Главнокомандующему, что в виду изменившейся обстановки необходимость пересылки кораблей отпадает.


«Телеграмма эта мало успокоила меня. Резкая перемена настроения начальника отряда ясно показывала, что равновесие духа было уже утеряно, -- замечал Петр Николаевич. -- К сожалению, генерал Улагай, вопреки собственным своим словам, обращенным к начальнику: «только решительное движение даст нам успех. База наша на Кубани. Корабли для нас сожжены», -- сковал себя огромным громоздким тылом. В месте высадки – станице Приморско-Ахтарской – были сосредоточены большие запасы оружия, снарядов и продовольствия. Здесь же оставались последовавшие за армией на Кубань семьи воинских чинов и беженцы. Наши части, при движении своем вперед, вынуждены были оглядываться назад».


Врангелевцы небезосновательно рассчитывали, что недовольные Советами кубанцы поддержат десант. Надежды были и на повстанческие отряды генерала М. А. Фостикова, скрывавшиеся в горах и кубанских плавнях. Тем не менее, после трех недель тяжелейших боев белым частям все-таки пришлось готовиться к эвакуации в Крым. Был разгромлен и десантный отряд полковника Ф. Д. Назарова, высаженный в районе Таганрога, чтобы поднять донских казаков.


Снова прибыл в Керчь генерал Врангель 1 сентября. Только вчера на Тамани белые заняли станицу Старотиторовскую, но сегодня красные перешли в мощное контрнаступление и к вечеру потеснили десантные части. К ночи дравшийся там отряд генерала Харламова, понесший чрезвычайно тяжелые потери, отошел к станице Таманской. Врангель приказал начать погрузку войск для переброски в Керчь.


Петр Николаевич подытоживал:


«Кубанская операция закончилась неудачей. Прижатые к морю на небольшом клочке русской земли, мы вынуждены были продолжать борьбу против врага, имевшего за собой необъятные пространства России. Наши силы таяли с каждым днем. Последние средства иссякали. Неудача, как тяжелый камень, давила душу. Невольно сотни раз задавал я себе вопрос, не я ли виновник происшедшего? Все ли было предусмотрено, верен ли был расчет?


Тяжелые бои на северном фронте, только что разрешившие с таким трудом грозное там положение, не оставляли сомнений, что снять с северного участка большее число войск, нежели было назначено для кубанской операции, представлялось невозможным. Направление, в котором эти войска были брошены, как показал опыт, было выбрано правильно. Несмотря на нескромность кубанских правителей, задолго разболтавших о намеченной операции, самый пункт высадки оставался для противника неизвестным. Красные ожидали нас на Тамани и в районе Новороссийска. Войска высадились без потерь, и через три дня, завладев важнейшим железнодорожным узлом – Тимашевской, были уже в сорока верстах от сердца Кубани – Екатеринодара. Не приостановись генерал Улагай, двигайся он далее, не оглядываясь на базу, через два дня Екатеринодар бы пал и северная Кубань была бы очищена. Все это было так.


Но вместе с тем, в происшедшем была значительная доля и моей вины. Я знал генерала Улагая, знал и положительные, и отрицательные свойства его. Назначив ему начальником штаба неизвестного мне генерала Драценко, я должен был сам вникнуть в подробности разработки и подготовки операции. Я поручил это генералу Шатилову, который сам, будучи очень занят, уделил этому недостаточно времени. Я жестоко винил себя, не находя оправдания.


Единственное, что дал нам десант, – это значительное пополнение десантного отряда людьми и лошадьми. Число присоединившихся казаков исчислялось десятью тысячами. Это число не только покрывало тяжелые потери последних дней на северном фронте, но и давало значительный излишек».


* * *

Белые продолжали прочно контролировать, помимо Крыма, Северную Таврию. А их конные разъезды доходили до Синельникова, налетами захватывали Юзовку.

Учитывая признание его правительства Францией, генерал Врангель разделил свою Русскую Армию на две и представители Главнокомандующего приступили в Польше к организации 3-й Русской армии из остатков войск генерала Юденича и русских добровольцев на освобожденных поляками от красных территориях. Генерал Махров, посланный Врангелем в Варшаву, чтобы выяснить возможности сотрудничества с Польшей, прибыл туда в середине сентября. В то время самой заметной русской фигурой в Польше стал Б. В. Савинков, пользовавшийся доверием главы Польского государства маршала Пилсудского и поддерживающий одно из тамошних отечественных военных формирований – Русскую Народную Добровольческую армию генерала С. Н. Булак-Балаховича.


За исключением генерала Бредова, переправившегося в белый Крым с несколькими тысячами человек, которые туда прибыли «в лохмотьях, босые, некоторые в одном грязном нижнем белье», начальники различных русских воинских частей не рвались в бои с советскими на юге России. И все же Махрову удалось добиться от Савинкова и польского правительства согласия на создание в Польше 3-й Русской Армии, имея в виду, что Русская Армия в Крыму разделилась на 1-ю и 2-ю. С правительством Пилсудского было согласовано, что эта З-я врангелевская армия будет действовать на правом фланге польских войск, дабы соединиться с крымскими армиями барона.


К концу августа разгром большевиков поляками выяснился в полной мере: около 250 тысяч красноармейцев и десятки тысяч коней попали в плен и частично были интернированы в Германии. Остатки советских армий бежали на восток, преследуемые польскими войсками. 14 сентября генерал Врангель начал отвлекающую операцию, которую планировал завершить ударом на северо-запад для соединения с поляками или 3-й Русской Армией. Тогда бы белым удалось мощно вырваться из «крымской бутылки».


В течение сентября 1-я Русская Армия рассеяла красных на всем своем фронте от Азовского моря до Кичкасской переправы. Задача Главнокомандующего Врангеля: развязать себе руки для заднепровского наступления, – была выполнена.


О том, что барон прекрасно себя чувствовал и вел довольно барский образ жизни, можно судить из его письма от 8/21 сентября 1920 г. в русское посольство в Константинополе, где находилась в это время его жена:

«Ее Превосходительству баронессе Ольге Михайловне Врангель

…На днях Шатилов уговорил поехать меня за 8 верст от города и пострелять перепелов, которых сейчас пропасть. Достали собаку, какие-то ружья и за два часа выскочило 100 штук на три ружья, я один взял 40.

Походил и отдохнул от забот. Очень прошу Дмитрия приготовить одно из его ружей 12-го калибра, заказать и прислать мне несколько сот патронов 10 №, а также пороху, дроби и пыжей для перестрелки.

Пока кончаю, обнимаю Тебя и деток, да хранит Вас Бог. Всем привет.

Петруша».


Было обнародовано Временное положение об уездном земстве:


«ПРИКАЗ

Правителя юга России и Главнокомандующего Русской Армией


№ 150


Севастополь. 20 сентября (3 октября) 1920 г.


Приказом моим 15-го июля с. г. население сельских местностей призвано к устроению нового земского порядка в волостях, на началах широкого участия в этом деле всего крепкого земле хозяйственного крестьянства.


Для дальнейшего устроения на тех же началах земской жизни юга России я признаю необходимым предоставить повсеместно созываемым ныне волостным земским собраниям образовать из своей же среды и уездные земские учреждения.


Заботы о всех хозяйственных и культурно-просветительных нуждах деревни по уездам всецело возлагаются на избранные волостями уездные земские собрания, которым с этой целью даются обширные права, причем устраняется излишний надзор и всякое, не вызываемое требованиями государственной безопасности, вмешательство в их дела правительственной власти, чтобы ничем не стеснить свободу почина, самостоятельность и широту земской работы по восстановлению благоустройства и порядка жизни, разрушенных смутой.


Уездным земским собраниям вменяется в обязанность выяснить вместе с тем желательный самому населению порядок ведения тех земских дел, которые непосильны для отдельных уездов и лежат теперь на губернском земстве.


По делам этого рода уездам предоставляется объединяться в особые, по взаимному соглашению уездных земств, союзы, охватывающие губернию или целые области.


Новая земская волость даст и обновленное свежими силами земли, готовое к творческой работе, уездное земство, эту необходимую ступень подъема на пути к дальнейшему возрождению русской государственности. Верю, что междоусобица скоро закончится и наступит время избрать достойных земских людей во всероссийское народное собрание, которое укажет, как должна быть устроена Русская земля.


Поэтому п р и к а з ы в а ю:


Впредь до установления общегосударственной властью окончательного порядка земского самоуправления, вводить в действие в местностях, занимаемых войсками Русской армии, утвержденное мною 20-го сего сентября Временное положение об уездных земских учреждениях, с соблюдением утвержденных того же числа правил.


Генерал Врангель».


Еще в апреле в беседе с представителями севастопольских газет Врангель ясно сформулировал свои взгляды на цензуру и свободу печати:


-- Уважая чужие мнения, я не намерен стеснять печать, независимо от ее направления, конечно, при условии, если это направление не будет дружественно нашим врагам.


Однако он и указал, что из-за исключительности гражданской войны, «где орудием борьбы являются не только пушки и ружья, но и идеи», необходима не только военная, а и общая цензура.


27 сентября/10 октября из мелитопольской ставки вышел текст приказа главкома, отданный по Гражданскому управлению для распространения во всех газетах на территории Правительства Юга России:

«За последние дни в целом ряде органов печати появляются статьи, изобличающие агентов власти в преступных действиях, неисполнении моих приказов и т. д. При этом большей частью пишущие указывают, что долг честных русских людей помогать в моем трудном деле, вырывая язвы взяточничества, произвола и т. д. Приказом моим… учреждена Комиссия высшего правительственного надзора, куда каждый обыватель имеет право принести жалобу на любого представителя власти с полной уверенностью, что жалоба дойдет до меня, не останется не рассмотренной. Этим путем и надлежит пользоваться честным людям, желающим действительно помочь общему делу. Огульную же критику в печати, а равно тенденциозный подбор отдельных проступков того или другого агента власти объясняю не стремлением мне помочь, а желанием дискредитировать власть в глазах населения. За такие статьи буду беспощадно взыскивать как с цензоров, распустивших их, так и редакторов газет. Генерал Врангель».

В городах Крыма выходило около двух десятков газет разных политических оттенков. Часть из них существовала еще до революции, другие были созданы после 1917 года, но до времени правления Врангеля, и, наконец, -- выходящие уже при нем. Лишь четыре газеты были лишены субсидий правительства, но все материально зависели от власти, контролирующей распределение покупаемой за границей бумаги. Субсидии были совершенно необходимы большинству газет, почти не имевшим подписчиков. Для повсеместной популярности газетного дела важную роль играло то, что города со значительным населением, как Евпатория, Ялта, Феодосия или Керчь, не были удобно связаны между собой и белой столицей Севастополем транспортом.

В июне на фронт доставлялось ежедневно 1620 номеров разных газет, в августе там количество экземпляров уже перевалило за десять тысяч. 20 крымских газет можно более или менее условно разделить на три либеральные, четыре умеренные, три монархические, четыре крайне монархические, три профессиональные (две крестьянские, одна профсоюзная) и три официальные. Это количество и политическая пестрота в «государстве» Врангеля в 1920 году поразительны для москвича 1980-х годов, имевшего в столице СССР меньший выбор прессы с однообразной коммунистической серятиной.

Официальные газеты являлись военными органами: «Военный Голос» печатался в Севастополе, «Голос Фронта» – в Мелитополе, так же, как и казачья газета «Сполох». Помимо статей, они помещали воинские приказы и правительственные распоряжения. «Таврический Голос», «Южные Ведомости» и «Крымский Вестник» были либеральными органами.

Дореволюционно основанные «Южные Ведомости» редактировал видный таврический земский деятель Н. Н. Богданов. Газета печаталась в Симферополе в типографии губернского земства, финансово ее поддерживали Центросоюз и кооперативы, распространялась среди земцев и радикальной интеллигенции. Как пишут исследователи: «По отношению к правительству Врангеля газета была настроена определенно оппозиционно и проповедовала идею демократического обновления добровольческой армии и правительства». Главными ее сотрудниками «являлись журналисты, причислявшие себя к народным социалистам».


«Таврический Голос» также издавался в Симферополе с императорских времен. Ее сотрудники, среди которых было много евреев, имели кадетские, правоэсеровские симпатии. При крымском правительстве 1919 года газета считалась его официальным органом, а при Врангеле возглавившие ее в большинстве деятели кадетской партии оказались «налево», хотя Главнокомандующего поддерживали и пользовались бумажной субсидией властей. Газета широко распространялась среди чиновничества и слоев населения, идейно связанных с Белым Движением. Во главе сего «Голоса» стоял Н. А. Казмин и довольно авантюристичный Б. А. Ивинский – бывший редактор одесской красноармейской газеты.


Тридцать третий уже год издавался в Севастополе «Крымский Вестник». Его редактор И. Я. Нейман придавал газете направление, среднее «между обывательским социализмом и буржуазным либерализмом». Эта со вкусом оформленная газета в спокойном тоне рассказывала, качественно информировала о севастопольской жизни и культурных вопросах.


Среди умеренных газет, четко идущих в ногу с правительством, фигурировали «Вечерний Курьер», «Юг России», «Курьер» и «Великая Россия». Симферопольский «Вечерний Курьер» содержал в основном официальные сообщения и информацию о местной жизни. «Курьер», издававшийся там же Б. Ратимовым, был изданием бульварного типа.

Севастопольский «Юг России» был популярной газетой, дающей на хорошем уровне разнообразный материал. Редактировал ее К. В. Егоров, сюда часто давали рассказы и фельетоны популярные писатели Е. Н. Чириков и Аркадий Аверченко. Не всегда «Юг России» избегал цензурных стеснений и даже был на время закрыт при участии начальника Части печати Отдела Генерального штаба Г. В. Немировича-Данченко. Посетив генерала Врангеля, Аверченко добился от него приказа, возобновившего выхода газеты.

«Великую Россию» главком Врангель считал самым серьезным крымским печатным органом. Ее издателем был Н. Н. Львов, редактором В. М. Левитский. Основана газета была В. В. Шульгиным еще в 1918 году в белом Екатеринодаре. Исследователи отмечают: «В общем большой размер газеты, исправно поставленная информация и спокойный солидный тон придавали «Великой России» характер настоящего большого официозного органа». Монархистами являлись почти все ее сотрудники, ненавязчиво, без сенсаций печатавшие статьи аналитического характера на политические, социальные и экономические темы.

Попроще, но ортодоксальнее по декларированию монархизма были три следующие газеты. Это редактируемые Борисом Сувориным симферопольское «Время» и феодосийское «Вечернее Время». Позицией этих газет было «фрондирование с определенным уклоном вправо и хлесткая критика в пределах дозволенного правительством», иногда все-таки переходящая эти пределы. Б. Суворин развивал свои ярко монархические взгляды блестяще, энергично, что приходилось по вкусу многим, его газеты пользовались значительной популярностью. Особенно ,,Вечернее Время» было легко читаемо, живо и разнообразно по тематике.


В Севастополе редактировалась Бурнакиным газета под тем же названием «Вечернее Время». Ее платформа была близка суворинской, но уступала уровнем, являясь, скорее, бульварным листком, нежели политическим органом. Со своих страниц Бурнакин часто запускал сенсационные и нелепые слухи.

Твердую монархическую позицию занимала также газета «Ялтинский Вечер», в котором сотрудничал Н. Савич и писал прекрасный изобразитель жизни наших Царей И. Сургучев. Это издание любили проживающие в Ялте представители высших слоев императорской России.

К трем крайне правым монархическим газетам Севастополя относились «Святая Русь», где выступал епископ Вениамин, «Царь Колокол», в котором участвовал Г. В. Немирович-Данченко. Не дойдя до десятого номера «Царь Колокол» был закрыт, «когда стал обличать в демократизме врангелевских министров». И, наконец, последняя из этого ряда газета нашего обзора -- «Заря России» была примечательна тем, что увлекалась идеей союза врангелевской армии с войском Нестора Махно.

* * *


Давайте взглянем и на духовную жизнь белого Крыма.


При генерале Деникине высшая церковная власть делилась между двумя учреждениями – «Управлением вероисповеданий», во главе которого стоял князь Г. Н. Трубецкой, и «Временным высшим церковным управлением на юго-востоке России» (ВВЦУ), созданном в мае 1919 года и собиравшимся под председательством архиепископа Донского и Новочеркасского Митрофана. Первое учреждение ведало всеми исповеданиями, второе – исключительно делами Православной Церкви. Во главе военного и морского духовенства стоял отец Георгий Шавельский, занимавший должность Протопресвитера Армии и Флота.

П. Н. Врангель сначала отставил либерального о. Г. Шавельского, поручив ему «ознакомиться на месте с положением наших беженцев заграницей». Управляющим военным духовенством 31 марта был назначен епископ Севастопольский Вениамин (Федченков), его помощником – протоиерей Г. Спасский.

Главнокомандующий Врангель выслал архиепископу Таврическому Димитрию (Абашидзе) письмо с предложением, ввиду отъезда нескольких членов церковного управления, «озаботиться в ближайшие дни изысканием способов устройства высшей церковной власти». 6 апреля состоялось совещание в составе архиепископа Димитрия, протоиерея Г. Шавельского и бывшего Таврического губернатора, члена Поместного Собора Русской Православной Церкви 1917 -- 1918 годов графа П. Н. Апраксина. Оно решило пригласить в ВВЦУ бывшего духовника Царской Семьи архиепископа Полтавского Феофана (Быстрова), епископа Севастопольского Вениамина, о. Сергия Булгакова и А. А. Салова. Уехавшего позже о. Г. Шавельского заменил протоиерей Г. Спасский. Потом пригласили почетным председателем ВВЦУ пребывающего за границей митрополита Киевского Антония (Храповицкого), который приехал в Крым в конце сентября.


Таким образом, в ВВЦУ вошли: архиепископ Таврический Димитрий (Абашидзе), архиепископ Полтавский Феофан (Быстров), епископ Севастопольский Вениамин (Федченков), ставший представителем ВВЦУ в Совете министров при генерале бароне П. Н. Врангеле, и ученый-экономист, богослов, профессор-протоиерей Сергий Булгаков. По своему приезду председателем ВВЦУ стал митрополит Антоний (Храповицкий), возглавлявший его до эвакуации в Константинополь.


После поражения армии генерала П. Н. Врангеля архиепископ Димитрий останется в России, а два других члена ВВЦУ – архиепископ Феофан и возглавлявший военное духовенство епископ Вениамин – эмигрируют. Архиепископ Димитрий, отсидев срок за «контрреволюционную и антисоветскую деятельность», в 1924 г. будет освобожден из-под стражи. В конце 1920-х годов он примет схиму под именем Антоний и скончается в возобновленной Киево-Печерской лавре.


Наиболее активным членом церковного управления был 35-летний епископ Вениамин, ранее являвшийся ректором Тверской, Таврической семинарий, членом Всероссийского Церковного Собора 1917 -- 1918 годов. Викарным епископом Таврической епархии он стал в 1919 году и произвел большое впечатление на Врангеля, высланного в Крым генералом Деникиным. После возвращения из Константинополя в Крым в марте 1920 года, Врангель опять обратился к владыке Вениамину, который его укрепил духовно и благословил на возглавление армии и личную жертву ради России.

В Крыму возник ряд широких планов для оживления и укрепления приходской жизни. В апреле, например, подал записку инженер Петр Виридарский, предлагавший для «национального государственного воспитан
Rambler's Top100
Rambler's Top100
© Дизайн и разработка: Ю. Шилов, В. Неклюдов, 2004     © Проект студии Atropos
Если вам понравился наш сайт, HTML-код нашего банера вы можете взять здесь.