Русский Обще-Воинский Союз. 
Русская военная эмиграция. 1920-1940 гг.
На главную страницу.
Новости Обновления Публикации Персоналии Ссылки Фотоальбом Плакаты Гостевая

 
Гуль Р.Б. Ледяной поход. Часть третья

Гуль Р.Б. Ледяной поход. Часть третья

Колонка

Всю ночь едет рысью обоз. Надо быстрее и дальше отступить от Екатеринодара, может быть погоня.

Светает. Проезжаем какую-то станицу. Мимо, обгоняя обоз, на легкой тележке едет ген. Алексеев, вид усталый, склонился на мешок, спит.

Только к вечеру останавливаемся мы на опушке леса. Здесь идет переправа через реку. И недалеко за ней въезжаем в немецкую колонию... Белые, крытые черепицей домики, чистые улицы, пивоваренный завод. Bierhalle,{61} люди хорошо одеты...

Вошли в дом, битком набились в маленькую комнату. Усталые, голодные, нервноизмученные. Впереди — никакой надежды: строевые части уменьшились до смешного, Корниловский полк сведен в одну роту; с другими полками почти то же; снарядов нет, патронов нет; казаки разбегаются по домам, не желая уходить от своих хат. Настроение тревожное, тяжелое...

«Господа! выстрелы! слышите!» — говорит кто-то. И все вышли из хаты.

Донеслись выстрелы. Прожужжала и лопнула над улицей шрапнель.

Нагнали нас. Наступают.

Всех могущих собирают в бой. Люди — как тени. Не спали, не ели, в беспрестанном нервном напряжении. Лениво, устало идут в бой, и каждый знает: тяжело ранят — не возьмут, бросят.

Трещит стрельба, рвутся снаряды.

Колонка малая. Все скучились на главной улице. Все лишнее приказано уничтожить, обоз сократить до минимума.

К реке везут орудия, ломают их, топят. В пыли на дороге валяются изломанные, смятые духовые инструменты. Разбивают повозки. Выбрасывают вещи...

А стрельба охватывает Колонку кольцом.

Прислушиваясь к гулу боя, сидим в хате. На душе тяжелая тревога. Входит матрос Баткин, бледный, возбужденный, с ним — доктор-француз. О чем-то оживленно говорили с сестрой Дюбуа и ушли.

«Диана Романовна! Что говорил Баткин?» — спрашивают со всех сторон. Она взволнована: «господа, положение отчаянное; большевики охватили нас, снарядов нет, патронов нет, ген. Романовский говорил, что посылают к большевикам делегацию».— «Сдаваться?!» — «Да что же делать? Баткина, кажется, посылают... деньги ведь есть большие, золотой запас... им отдадут — будут говорить о пропуске».— «О пропуске? Да о чем они с нами будут говорить, когда они сейчас же возьмут нас голыми руками и всех перережут...»

Бой идет совсем близко. Паника разрастается. Уже все говорят о сдаче, передаются нелепые слухи. Раненые срывают кокарды, погоны, покупают, крадут у немцев штатское платье, переодеваются, хотят бежать, и все понимают, что бежать некуда и что большевики никого не пощадят.

Трогаются без приказания подводы. Лица взволнованные, вытянутые, бледные. «Да подождите же! куда вы поехали!» — кричит раненый, ослепший капитан. Он побежал за подводой, споткнулся о бревно, с размаха падает, застонал. Его подымают: «вставайте, капитан». Не встает, молчит... «Разрыв сердца»,— говорит подошедший доктор.

Стемнело. Паника как будто уменьшилась — все примирились с неизбежным концом...

«Обоз вперед!»—вдруг раздаются крики.

Куда? Неужели пробились? Быть не может!

Но мы уже выехали за Колонку, и за бугром на мягкой дороге обоз вытянулся в линию.

Артиллерия заметила — бьет залпами.

В темноте, бороздя черное небо, со свистом, шуршаньем летят, близятся и высоко рвутся семь огней шрапнели.

«А красиво все-таки»,— тихо говорит товарищам по подводе раненый.

Старый возчик обернулся: «какая тут красота — страх один».

Все смолкли...

Далекий выстрел... летит... летит... по нас... нет, впереди... через подводу... тррах! взрыв! и кто-то жалобно, жалобно стонет.

Капитан слез посмотреть: разбило подводу, упали лошади, казаку-возчику оторвало ноги.

«Да приколите же его!» — нервно кричит раненый с соседней телеги.

«Сами приколите!» — раздраженно и зло отвечает другой голос.

«Тише, господа, не шумите! ведь приказано не говорить!»

Все замолчали, только возчик с оторванными ногами стонет по-прежнему...

Вдруг артиллерия смолкла. Из далекой темноты донеслись дикие, неясные крики. «Ура! слышите, ура! Атака! Атака!» — взволнованно заговорили на подводах, завозились, подымаются.

«Не волнуйтесь, господа, это наши черкесы атаковали артиллерию»,— вполголоса говорит проезжающий верховой.

«Ура» оборвалось. Стало тихо. Как будто ничего и не было. В степи далеко трещат кузнечики. С черно-синего купола неба прямо в глаза глядят золотые звезды. На подводах тихий разговор: «Сережа! видишь Большую Медведицу?»—«Вижу... а вон Геркулес».— «Геркулес, а я вот возчика вспомнил,— говорит, сворачиваясь под одеялом, Крылов,— ведь всего на одну подводу нас-то пролетела».—«Да... на одну... он уже не стонет, должно быть, умер».

Обоз тронулся. Дует ветерок, то теплый, то холодноватый.

Медведовская

Ночь темная. Тихо поскрипывая, черной лентой движется в темноте обоз. Рядом проезжают верховые — вполголоса, взволнованно говорят: «Господа, приказано — ни одного слова и не курить ни под каким видом — будем пробиваться через железную дорогу».

В эту ночь под Медведовской решится судьба. Вырвемся из кольца железных дорог — будет хоть маленькая надежда куда-нибудь уйти. Не вырвемся — конец.

Обоз едет, молчит, притаился. Только поскрипывают телеги, да изредка фыркают усталые лошади...

Далеко на востоке темноту неба начали разрезать серо-синие полосы.

Идет рассвет. Вдруг тишину разорвал испуганный выстрел, и все остановились. Смолкло... другой... третий... Стрельба.

Треск ширится. Громыхнула артиллерия, где-то закричали «ура», с остервенением сорвались и захлопали пулеметы...

Все приподнялись с подвод, глаза впились в близкую темноту, разрезаемую огненными цепочками и вспышками, холодная, нервная дрожь бежит по телу, стучат зубы...

Прорвемся или нет?

«Артиллерия вперед! Передайте живей!» — кричат спереди.

«Артиллерия вперед!» — несется по обозу, и орудия карьером несутся по пашне...

Бой гремит. Взрывы,— что-то вспыхнуло, загорелось, затрещало. Это взорвались вагоны с патронами — горят сильным пламенем, трещат, заглушая стрельбу.

«Господа! ради Бога, скорей! снаряды из вагонов вытаскивать! Кто может! бегите! ведь это наше спасение! господа, ради Бога!» — кричит по обозу полковник Кун.

Раненые зашевелились, кто может, спускаются с телег, хромают, ковыляют, бегут вперед — вытаскивать снаряды.

Уже светает. Ясно видны горящие пламенной лентой вагоны. Кругом них суетятся люди, отцепляют, вытаскивают снаряды. И тут же трещат винтовки, клокочут пулеметы...

Вдали ухнули сильные взрывы — кавалерия взорвала пути.

Обоз вперед! рысью!

Обоз загалдел, зашумел, двинулся...

Прорываемся.

Вот уже мы рысью подлетели к железной дороге. Здесь лежат наши цепи, отстреливаются направо и налево. Стучат пулеметы. Наши орудия бьют захваченными снарядами. А обоз летит в открытые маленькие воротца, вырываясь из страшного кольца...

Свищут пули, падают раненые люди и лошади. На путях толпятся, кричат, бегут.

По обеим сторонам лежат убитые. Вон лошадь и возле нее, раскинувши руки и ноги, офицер во френче и галифе.

Но на мертвых не обращают внимания. Еле-еле успевают подхватить раненых. Под взрывы снарядов, свист дождя пуль, с криком, гиком перелетает железную дорогу обоз и карьером мчится к станице.

Уже въехали в Медведовскую. Заполонили улицы, бегут по дворам за едой и с молоком, сметаной, хлебом догоняют свои подводы.

Сзади стрельба утихает. Быстро едет обоз по полю на Дядьковскую. Уже не молчат, а шумно разговаривают раненые. Но скоро, усталые, мечтая об отдыхе, дремлют, засыпают на подводах.

Степь далекая, далекая, зеленая...

Откуда-то пробует догнать нас артиллерия, взрывая землю черными воронками, но далеко, не достать.

Дремлется. На подводе Таня рассказывает о религиозных праздниках в Персии...

Въехали в Дядьковскую. Оказывается, сегодня праздник. Народ нарядный. На окраину высыпали ребятишки. Мальчики в разноцветных бешметах, девочки в ярких платках. Смотрят на нас удивленными большими глазами, потом что-то кричат нам и бегут вприпрыжку за подводами...

Нашли хорошую белую хату. Вся в саду. А сад цветет бело-розовым, пышным цветом. Лежим под яблонями около низенького столика. На столе шипит самовар...

«Ну, Таня, продолжайте о Персии. Как этот праздник-то называется?»

Таня рассказывает. Солнце льется сквозь листву. Хорошо. Отдыхаем...

Из боя пришел товарищ, его обступили: «расскажи, как это мы вырвались-то?» — «Сам не знаю. Марков все дело сделал. Он с своим полком вплотную подошел к станции, пути разобрали, орудие прямо к полотну подвезли. Их войска в поездах были. Подъехал такой поезд, наши по нему прямой наводкой как дадут! Огонь открыли и на ура пошли. Марков первый на паровоз вскочил — к машинисту. Тот: товарищ, товарищ! а он, коли, кричит, его в пузо... его мать! Тут их стали потрошить, бабы с ними в поезде были, перебили их здорово. Они от станции побежали, но скоро оправились, недалеко засели, огонь открыли. Тут вот долго мы с ними возились. А обоз тем временем проскочил... У наших тоже потери большие. А Алексеева видали? Прямо у полотна стоял под пулями... Ну, хорошо, что под Медведовской хоть снарядов и патронов захватили, а то совсем бы был конец».

Ряд станиц

Едем степями из Дядьковской. Выстрелов нет, тихо. Обоз приостановится, отдохнет, и снова едем рысью по мягкой дороге.

Люди перебегают с подводы на подводу, рассказывают новости...

«Корнилова здесь похоронили».— «Где?» — «В степи, между Дядьковской и Медведовской. Хоронили тайно, всего пять человек было. Рыли могилу, говорят, пленные красноармейцы. И их расстреляли, чтобы никто не знал».

«А в Дядьковской опять раненых оставили. Около двухсотчеловек, говорят. И опять с доктором, сестрами».— «За них заложников взяли с собой».— «Для раненых не знаю, что лучше,— перебивает сестра,— ведь нет же бинтов совсем, йоду нет, ничего... Ну, легкие раны можно всякими платками перевязывать, а что вы будете делать с тяжелыми? И так уже газовая гангрена началась».— «Это что за штука, сестра?» — «Ужасная... Она и была-то, кажется, только в средние века».

«А в Елизаветинской, мне фельдшер рассказывал, когда раненые узнали, что их бросили, один чуть доктора не убил. Фельдшер в последний момент оттуда уехал с двумя брошенными, так говорит: там такая паника была среди раненых...»

«Здесь с ранеными матрос Баткин остался».— «Не остался, собственно, а ему командование приказало в 24 часа покинуть «пределы армии».—«За что это?» — «За левость, очевидно. Ведь его ненавидели гвардейцы. Он при Корнилове только и держался...»

Едем. Все та же степь без конца, зеленая, зеленая...

Три вооруженных казака ведут мимо обоза человек 20 заложников, вид у них оборванный, головы опущены.

«А, комыссары!» — кричит кто-то с подводы.

«Смотрите-ка, среди них поп!» — «Это не поп — это дьякон, кажется, из Георгие-Афипской. У него интересное дело. Он обвинил священника перед «товарищами» в контрреволюционности. Священника повесили, а его произвели в священники и одновременно он комиссаром каким-то был. Когда наши взяли станицу, его повесить хотели, а потом почему-то с собой взяли...»

«А слыхали, что ген. Марков нашему начальнику отделения{62} сказал? Мы выезжаем из станицы, а он кричит: Нач. 3-го отделения! Почему у вас такое отделение большое? — Не могу знать, говорит.— Сколько раненых оставили в станице? — Тридцать, говорит.— Почему не сто тридцать! — кричит...»

Уже вечереет... Знаем, что сегодня ночью должны переезжать жел. дорогу, но никто не знает: куда мы едем? Одни говорят — в Тиберду, другие — в Терскую область. Едем — куда пустят...

Железную дорогу переехали, обманув большевиков. Они ждали нас в одном месте. Мы переехали в другом. Ген. Марков внезапно захватил переправу и с ж.-д. будки в присутствии сторожа, которому было приказано в случае появления кадетов дать знать, сам телефонировал комиссару: «Все спокойно, товарищи».

А потом сел на коня и приказал сторожу передать, что кадеты благополучно переехали жел. дорогу...

Едем зелеными степями. Цветущими белыми станицами. Берегами стеклянной реки.

В некоторых станицах — маленький отдых, и опять армия трогается в путь. Пеших — нет. Все на подводах. И раненые и строевые.

Проехали Бекетовскую, Бейсугскую.

В Ильинской отдыхаем в хате рослого, рыжего казака-конвойца. Живет он богато. Хата из нескольких комнат. Лучшая — зала — увешана портретами царской семьи, висит картина дела конвойцев под Лейпцигом, портрет командира — бар. Мейендорфа. Конвоец — монархист. Не нравится ему «все это новое». «То ли дело раньше»,— и казак сочно рассказывает про прежнее конвойское, казацкое житье.

Из Ильинской переехали в Успенскую. Здесь хозяин-казак — бедный. Он гостеприимен, угощает, разговаривает, но никак не может понять, зачем мы пошли воевать... «А земля-то у вас есть?» — спрашивает он. «Есть... была».— «Аа, ну понятно, свое добро всякому жаль»,— наконец понимает казак.

Жена его — иногородняя. Она готовит нам, тоже угощает, но смотрит на нас со страхом и все спрашивает: «А ничего не будет тем вот, кто из станицы убежал, когда вы пришли?!»

«Не знаю, думаю — ничего, а чего же они убежали-то?» — «Да кто их знает, побоялись вас, ведь народ все говорил, что иногородних вешать будете...» Наконец она не выдержала и со слезами рассказала, что ее два брата — иногородние — бежали, что их комиссар смутил, а теперь сказывают, что бежавших ловят и расстреливают...

В Успенской встречаем мы вербное воскресенье. В большой церкви — служба. Все — с вербами и свечами. Храм полон, больше раненых. Впереди, к алтарю — Деникин с белым Георгием на шее, Марков, Романовский, Филимонов,{63} Родзянко.

В разговорах на паперти узнаем, что приехала с Дону делегация, зовут туда, что донские казаки восстали против большевиков и уже очистили часть области.

Все радостны. Неожиданный просвет! Едем на Дон, а там теперь сами казаки поднялись! Какая сила!

По станице рассклеены воззвания Деникина о борьбе за Учредительное собрание.

Горькая Балка

Ранним утром выезжаем из Успенской. Рядом с обозом идут, едут мобилизованные в станице казаки. Теперь в каждой станице кубанский атаман полк. Филимонов и Кубанская краеваярада мобилизуют их и берут в поход с армией. Но винтовок нет, а потому они в обозе.

Выехали в широкую, изумрудную степь. Рысью обгоняет обоз кавалькада. В центре на массивном, гнедом коне — ген. Деникин, в форме, с погонами; лицо сурово-озабоченное; кругом него — офицеры и корниловские текинцы. Немного сзади строем едет Кубанская рада,{64} выделяется характерная фигура Быча,{65} с ним рядом Макаренко.{66}

Весь день и всю ночь едет обоз по степи. Под утро должны переехать жел. дорогу под большой станцией Бело-Глинской.

Рассветает, едут шагом — пылят подводы. Впереди затрещали выстрелы, сильней, сильней, ударила артиллерия.

Бой на жел. дороге.

Командуют: рысью! Понесся обоз, уже ясно видна станция, жел.-дор. путь, поезда.

Впереди лежат цепи, от них долетает треск выстрелов, видны вспыхивающие дымки.

Мчится обоз по дороге, мимо лежащих цепей. Они отстреливаются — перед ними чернеют большевистские цепи.

Под грохот гранат, свист пуль прорвался обоз через жел.-дор. линию и подъезжает к слободе. Горькой Балке.

Скачут подводы с крутого ската и, перелетев мост, тихо подымаются в гору, в село. У первой хаты лежит мертвая женщина, вверх лицом, согнулись в коленях ноги, ветер раздувает синюю с цветами юбку.

Рядом с обозом — верховые. «Что это за женщина, не знаете?» — спрашиваю я одного. Верховой тронул коня, едет с подводой и рассказывает, перегнувшись с седла: «эта, сволочь, выдала наш первый разъезд; они у нее остановились — она их приняла хорошо, а сама к комиссару послала; их захватили, перестреляли, топорами перерубили; а когда второй разъезд утром приехал — опять к ней заехали, большевиками прикинулись, она и рассказала, как кадетов выдала... ну, вот и валяется...»

Зашли в хату. У стола красивая, смуглая женщина, с ребенком.

«Нет ли чего поесть, молодая?» — «Да чего же поесть-то? молочка только».

«Давай молока, не бойся, за все заплатим».

Она посадила на скамью толстого мальчика, принесла из сеней черный, глиняный горшок молока, нарезала мягкого, душистого хлеба.

Мы едим — женщина взяла на руки ребенка, что-то шепчет ему, боязливо, украдкой взглядывая на нас.

«А где муж-то, молодая?» — Она встрепенулась, испуганно уставилась.

«Муж-то?.. в поле...» Помолчала... и вдруг быстро начала:

«спросить я вас хотела вот, боюсь я больно, не захватят его там ваши-то?»

«Зачем же захватят? Он работает?»

«Знамо, работает, да я слышу, стреляют-то вон в той стороне... а у нас допреже сказывали, ваши всех солдат расстреливают».— «Это врали у вас».— «То-то и я говорю, врали»,— повторяет женщина, а в глазах, в лице — страх, недоверие.

Вышли из хаты. От повозки к повозке ходят по площади люди, незаметно перешагивая через валяющихся, зарубленных людей.

«Кто это их зарубил?»—«Черкесы. Тут ведь когда наши разъезды показались, комиссар вооружать всех стал. Ну вот их и перерубили. Там, на дороге, еще валяются».

Недалеко от площади — кладбище. У ограды лежит навзничь рыженький мужичонка — голова свернулась на сторону, грудь в крови, руки вытянулись по земле, правая твердо сжала крестное знамение. С краю—свежие могилы, белые кресты... На одном, на железной, крашеной дощечке выведено четким писарским почерком:

«Товарищ Андрей Голованов
храбро пал в борьбе с врагами
народа, в рядах красной армии,
защищая революцию 1918 г. Под
станцией Энем».

Вечереет. Смолкли выстрелы. Тронулся обоз по узкой улице, а Горькая Балка заклубилась черным дымом.

«Зажгли Балку»,— говорит казак-возчик. «Черкесы это,— отвечает раненый,— они не щадят крестьян; раньше крестьяне их вырезали, а теперь они вот ни одной слободы не оставляют...»

На край темно-зеленой степи оперлось красное солнце. По траве бегут плоские лучи, зажигая ее алым цветом. Бирюзово-желтое небо темнеет...

Опять Лежанка

Наш путь лежит опять на Лежанку. Перед ней мы заехали в ст. Плотскую, в которой уже были в феврале. Я иду к знакомому плотнику, так недоверчиво говорившему в прошлый раз об Учредительном собрании.

Вошел — плотник узнал меня: «Садитесь, садитесь, опять приехали».— «Приехали, ну как живете?» — «Да мы что,—тянет плотник,— вот как вы?.. говорят, вашего главного-то убили, правда это?» На лице его нехорошая улыбка. «Кого, главного?» — «Да Корнилова-то»,— улыбается плотник. «Нет, не убили»,— лгу я помимо воли. «Не убили? а у нас слыхать было, что убили». Плотник помолчал. «Где вы остановились-то?» — «Здесь, в угловой хате».—«А, у Калистратовой...» Пауза. «У нее сын-каэак, а в красную армию ушел,— смеется плотник,— вы ее спросите, где, мол, у тебя сын-то? что она скажет, она поди вас боится...»

К вечеру мы въехали в Лежанку и остановились на площади.

Ночь свежая, холодная. Черный купол неба блещет золотом звезд. Обоз ночует здесь. Поскрипывают телеги, фыркают, жуя сено, лошади, изредка кто-нибудь простонет и опять тихо. Небо чуть синеет, рассветает. Обоз зашевелился, ругаются:

«Да где же это начальство!..»

Уже светло. Раненые сползают с телег, идут по хатам пить чай. На дороге обступили кого-то, стоят кучкой. В середине, держа в руках коней,— три запыленных донца-казака. В синих полуподдевках, шаровары с красными лампасами, фуражки лихо сбиты набекрень, из-под них торчат громадные вихры волос.

«Все встали, чисто как один,{67}— говорит широкоплечий, рослый казак,— из половины области их уже выгнали, теперь вас только ждем, нас за вами депутатами послали».— «Какой вы станицы?» — «Егорлыцкой».—«Ну, а теперь нас обстреливать не будете сами?» — спрашивает худенький раненый юнкер.

Казак засмеялся и махнул рукой. «Да рази мы кады обстреливали! Теперь не беспокойтесь, и стар и мал за винтовку схватились, на себе испытали...»

Идем в первую хату. Кухня, у печи — женщина. «Здравствуйте, хозяйка, не найдется ли чего закусить или чайку попить?» — «Ох, были ваши здесь, все забрали».—«Может, что и найдется?» — «Седайте вон за стол»,— показывает рукой она, не глядя на нас.

Сели. На столе позеленевший самовар. Кое-что нашлось, едим, а хозяйка стоит у стены, подпершись рукой... «А вы в прошлый-то раз были, что ль?» — спрашивает она. «В феврале-то? Были, а что?» — «Ничего, народу много тогда побили»,— спокойно говорит она, «У вас кого-нибудь убили?»—«Мужа убили»,— отвечает хозяйка каким-то безразличным голосом. «Мужа? где же его?» — «Вышел он из хаты вот недалечка, его бонбой вашей и убило...» — «Снарядом?» — «Снарядом чи бонбой, рази я знаю...— Хозяйка помолчала.— А сегодня вас комиссар хлебом-солью встречал, все народ уговаривал небежать, так, говорит, лучше: не тронут. С хлебом-солью к вашему начальнику выходил».— «Да чего бегут-то?» — «Чего? Боятся — вот и бегут...»

С площади обоз разъезжается.

Наша подвода едет на край села, к реке. Во дворе, у хаты — бабы, ребятишки, все тупо-испуганными лицами уставились на нас.

«Хозяйка, мы у вас встанем!» Она молчит, как будто не понимает. Идем в хату — метнулась к нам, заговорила: «Да мы сами на фатере стоим, нет у нас ничего и хата малая».— «Что же делать-то, хозяйка — не на улице же нам оставаться. Все хаты заняты. А вы не бойтесь — мы народ смирный, все переранены».— «Ох, не знаю же я как, хозяина-то нет»,— охает баба.

Скоро помирились. Хозяйка сварила яиц, поставила самовар...

Я вышел на крыльцо. За огородом синеет река, змейками блестя на солнце, за ней начались, ушли вдаль бесконечные донские степи.

«Заходите к нам!» — зовет Таня из крошечного оконца белой хаты. Зашел. «Вы у квартирантов остановились, а мы у самой хозяйки,— смеется она,— только хозяйка-то что-то сердитая. Мы уж на кухне устроились, а она там,— показывает Таня на комнату, отгороженную мазанной стенкой,— наверное, у нее прошлый раз кого-нибудь убили. Пойдите к ней, поговорите».

Я вошел. В комнате у окна сидят старуха и молодая женщина. Молодая, увидев меня, отвернулась недовольным лицом и вышла из хаты, шлепая босыми ногами..

«Здравствуйте, бабушка! Вы уж нас простите, что поселились здесь, ничего не поделаешь, не наша воля». Старуха непонимающе посмотрела.

«Не сердитесь, бабушка!» — весело кричит из-за перегородки Таня.

«Чего там сердиться-то,— шамкает старуха,— только, говорю, праздник большой скоро...»

Таня позвала меня к себе, а вечером я снова зашел к старухе.

Теперь она смотрела на меня уже как на знакомого. Сел у стола. Над ним карточка лихого пограничника унтер-офицера, размахивающего на коне шашкой.

«Это сын ваш?» — «Сын»,— шамкает старуха. «Где он?» Старуха помолчала, глухо ответила: «ваши прошлый раз убили».

Я не знал, что сказать. «Что же, он стрелял в нас?» — «Какой там стрелял». Старуха пристально посмотрела на меня и, очевидно увидев участие, отложила работу и заговорила: «Он на хронте был, на турецким... в страже служил, с самой двистительной ушел... ждали мы его, ждали... он только вот перед вами вернулся... день прошел — к нему товарищи, говорят: наблизация вышла, надо к комиссару идти... а он мне говорит, не хочу я, мама, никакой наблизации, не навоевался, что ль, я за четыре года... не пошел, значит... к нему опять пришли, он им говорит: я в каварелии служил, я без коня не могу, а они все свое — иди да иди... пошел он ранехонько — приносит винтовку домой... Ваня, говорю, ты с войны пришел, на что она тебе? брось ты ее, не ходи никуда... что Бог даст — то и будет... и верно говорит, взял да в огороде ее и закопал... закопал, а тут ваши на село идут, бой начался... он сидит тут, а я вот вся дрожу, сама не знаю, словно сердце что чует... Ваня, говорю, нет ли у тебя чего еще, викини ты, поди лучше будет... нет, говорит, ничего... а патроны-то эти проклятые остались, его баба-то увидала их... Ванюша, выброси, говорит... взял он, пошел... а тут треск такой, прямо гул стоит... вышел он на крыльцо, и ваши во двор бегут... почуяла я недоброе, бегу к нему, а они его уж схватили, ты, кричат, в нас стрелял!.. он обомлел сердешный (старуха заплакала), нет, говорит, не стрелял я в вас... я к ним, не был он, говорю, нигде... а с ними баба была — доброволица, та прямо на него накинулась... сволочь! кричит, большевик! да как в него выстрелит... он крикнул только, упал... я к нему, Ваня, кричу, а он только поглядел и вытянулся... Плачу я над ним, а они все в хату... к жене его пристают... оружие, говорят, давай, сундуки пооткрывали, тащат все... внесли мы его, вон в ту комнату, положили, а они сидят здесь вот, кричат... молока давай! хлеба давай!.. А я как помешанная — до молока мне тут, сына последнего не за что убили...»—старуха заплакала, закрывая лицо заскорузлыми, жилистыми руками...

«Он один у вас был?» — «Другой на австрийском хронте убитый, давно уж,— всхлипывает старуха, утирается и опять говорит сквозь слезы...— А какой парень-то был, уж такой смирный, такой смирный,— близко наклонившись ко мне, она зашептала, показывая на трехлетнюю девочку, притаившуюся в углу хаты: — Девчонка-то без него прижита... другой попрекал, бил бы, а он пришел — ну, говорит, ничего... не виню я тебя... только смотри, чтоб при мне этого не было...»

Старуха замолчала. Я посмотрел на лихого пограничника и ушел к своим раненым...

Сегодня великий четверг, мы идем к двенадцати евангелиям...

Церковь полна ранеными. Хромают, ноги обвязаны разноцветными тряпками. Осторожно носят подвязанные платками руки.

Пламя желтых свечей мерцает по бледным, усталым лицам. Церковь загорелась огнями. Священник читает Евангелие. Кончил — потухли свечи. Поют. Далеко ухает артиллерия, как будто кто-то большой, страшный тяжело вздыхает.

Вошли в сад, на паперть. Ночь синяя, весенняя. Свежо. Сильно пахнет распустившаяся сирень. Из церкви круглыми, нежными звуками вылетает пенье и замирает в весеннем воздухе.

«Тут служба, а на площади повешенные»,— тихо говорит товарищ.

«Кто?» — «Да сегодня повесили комиссаров пленных».

В церкви тухнут огни. Служба кончилась. Все выходят, столпившись на темной паперти. В мраке улиц, дрожа, плывут огоньки свечей — от евангелий. Кое-где в маленьких слепых оконцах вздрагивает свет, а далеко где-то ухает, вздыхает артиллерия...

Следующий день лежим в хате. Полусонно. Маша, хозяйская дочка, держит в руках бумажку и поет что-то, заглядывая в нее, на мотив Стеньки Разина. Она уже с нами освоилась, разговаривает, смеется... «Ты что поешь, Маша?» Смутилась, прячет лицо, закрывается бумажкой... «Что поешь-то?»— «Песню»,— тихо отвечает она. «Какую?» Мать улыбается. «Это она поет, здесь песню сложили, про бой, про первый».— «Ну-ка, покажи мне. Маша». Подбежала с протянутой в руке бумажкой и, отбежав, опять села у стены. На бумажке каракулями написана «Песня».

Долго, долго мы слушали
Этих частных телеграмм
Наконец мы порешили
Защищать Лежанский план
И вступивши мы в Лежанку
Не слыхали ничего.
А наутро только встали
Говорят нам все одно.
Что кадеты идут в Лежанку
Не боятся ничего
И одно они твердят
Заберем всех до одного.
Лишь кадеты выступали
Выходили из горы
То мы все приободрились
Взяв винтовочки свои.
Положились мы в окопы
Дожидались мы врага
И мы их сперва пустили
До карантирскаго моста
Тут же храбрый наш товарищ
Роман Никифорович Бабин
Своим храбрым пулеметом
Этих сволочей косил
Он косил из пулемета
Как хорош косарь траву.
Крикнем братцы мы все громко
Ура, товарищу Бабину.
Пулеметы помогали
Пехотинцам хорошо.
Батарея ж разбежалась
Не оставив никого
И орудья побросали
По Лежанскому шляху
А затворы поснимали
Все спешили ко двору.
А пехота дострелялась
Что патронов уже нет
Хоть она и утеряла 240 человек.
Жаль товарищей попавших
В руки кадетам врагам
Они над ними издевались
И рубили по кускам.
Я спою, спою вам братцы
Показал вам свой итог
Но у кого легло два сына —
Того жалко, не дай Бог.

«Это у нас в училище играют»,— говорит Маша.

«А кто этот Бабин?» — спрашиваю я хозяйку. «Солдат был... На площади, вот его хата».— «Его убили?» — «Убили, сказывают, на пулемете закололи».

В великую субботу выезжаем на Егорлыцкую. Едем долго. Ночь. Темно. Степь покрыли черные тучи. Носится злой ветер.

Брызжет мелкий, колючий дождь. Подводы тихо ползут по черной степи. Оттуда, где перекатывались выстрелы, донеслись гулкие, неясные крики — это кавалерия пошла в ночную атаку.

«Что, двенадцать уже есть?» — «Есть, первый».— «Встретили заутреню».

Опять на Дону

Мелькают огни станицы. Егорлыцкая. По темной улице едет подвода — ищем квартиру, останавливаясь у каждой хаты.

3. вошел в одну. «Ну что?» — «Нет, сын у хозяина убит, только что привезли из боя».

Нашли небольшую хатку. Впустили. Казак и жена радушные. На столе пасха, кулич, самовар. Хозяева угощают.

«Ну, пришли вы, слава Богу, а то прямо сил нет... со всех концов наседают,— говорит казак,— и старые и малые в бой ходили, сам пошел на старости лет. Всю станицу окопами обрыли. Сегодня отобьем их — назавтра, гляди, опять прут, да еще больше, с артиллерией. Последний раз, когда это? в четверг, что ли? весь день пробились, видим — не отбить. До ночи дрались, а ночью собрали баб, ребятишек и айда, в степь уехали.

Наутро они станицу заняли, давай все наше добро делить, дома, скотину всякую. А тут ваши с Лежанки идут, на них ударили. Мы услышали — тоже из степи на станицу пошли. Они бежать... Комиссара ихнего захватили. Их перебили. Опять в свои хаты пришли. Теперь с вами-то полегче, а то прямо край, гонят из последней хаты и на поди...»

Казак укладывает нас. Ухаживает за нами.

Раннее утро. Первый день Пасхи. Пошли по станице. Попадаются пешие вооруженные казаки, в синих кафтанах, в шароварах с лампасами. Едут верховые на рыжих конях. Но народу в станице мало. Не по-праздничному. Недалеко от Егорлыцкой — бой. И казаки вместе с добровольцами —там.

Идем широкой улицей.

Деревянные, чистые, просторные дома, с занавесками на окнах. Кругом сады, в цвету. Поперек улиц носятся вихрем — играют здоровые, ловкие казачата. Где-то перебирает гармоника. Проскакали верховые. Ветер поднял по улице пыль и несет ее облаком... «Слыхали, завтра на Новочеркасск всех раненых отправляют!» — высунувшись из окна, кричит знакомый.

Утром обозу приказано построиться. Опять донскими бескрайними степями-едет обоз. Но теперь степь не снежная, а зеленая, как изумруд. На зелени кое-где алеют кровавыми пятнами — воронцы. Дымится пыль над обозом. Одна верста похожа на другую. Степь... степь... без конца...

Прошлый раз, в феврале, в Мечетинской, армия тонула в грязи. Теперь — дорога сухая, станица — зеленая. Остановились у иногородних. Хозяева не любезны. Отворачиваются и ворчат что-то под нос. На стенах фотографии матросов. «Что это у вас матросы?»—спрашиваю я хозяйскую дочь, намазанную городскую проститутку. «А чиво ж им не висеть-то? народ веселый»,— хихикает она...

Опять чай, молоко, разговоры о Новочеркасске...

«Неужели поедем?» — «Черт возьми, хоть от вшей освободиться, да снарядов не услышишь».— «А знаете? полк. Корнилов{68} с 19 офицерами из армии убежал».—«Ну? куда?»— «Не знаю. Ночью на подводах, с пулеметами куда-то свистнули. Офицеры все — из штаба, из контрразведки. Их догоняли, ловили — не поймали».— «А многие бегут из армии, прямо на Ростов, на Новочеркасск».—«Да... А я вот вам штуку расскажу. Здесь на площади баб как пороли, интересно. Когда большевики пришли, они вместе с ними потребительскую лавку разграбили. Ну, а после, у кого какую вещь найдут — на площадь, заголяют, сами казаки порют, а кругом хохочут».

На улицах Мечетинской также ходят вооруженные казаки. И старые и малые — все поднялись. Несколько раз выбивали они большевиков из станицы и опять отдавали. Но теперь положение крепнет. Весь Дон всколыхнулся. Освобождается округ за округом. Казаки гонят красных из станиц. Комиссаров сменяют атаманы.

Едем на Маныцкую. Все знают, что из нее на пароходе по Манычу и Дону в Новочеркасск. Чувствуется близость отдыха, все мечтают, что не услышат больше приближающегося свиста снарядов, трещащего переката ружей, стонов и переменят одежду, сплошь покрытую вшами.

День прожили в Маныцкой. На другой — погрузка.

У берега Маныча — большой белый пароход, к нему прицеплена баржа. Раненых несут на руках, на носилках. Больные, легкораненые сами ковыляют, хромают. Пароход — погружен, засвистел, выпустил клубы черного дыма, поплыл...

Раненые сидят, лежат на палубе; бледны измученные лица; усталые глаза; шинели и разные шапки — все рваное, грязное, измятое; ноги некоторых обвязаны тряпками вместо обуви.

Пароход выходит из желто-грязного Маныча в сине-голубой Дон. Дон сильным разливом затопил луга, леса. Речной простор его так широк, что глазом не окинешь. Плывем мимо древней столицы казаков — станицы Старо-Черкасской. Здесь хранятся цепи Степана Разина.

Бегут берега, посвистывает пароход — подходим к Аксаю.

«Господа, немцы! Смотрите, немцы!» — кричит раненый. Все метнулись к борту. Рядом с пароходом, на его волнах — плывет, качается лодка. На веслах в серой форме с красными околышами—два немца. На руле—барышня в белом.

«Вот сволочь!» — качает головой раненый...

«Как неприятно все-таки. На Дону — немцы!» — говорит другой. «Это что же, союзники иль победители?» — криво усмехается старый капитан.

Пароход свистит, причаливая к Аксаю. На берегу — немецкие часовые. Офицер, в светло-сером, почти голубом мундире, с моноклем в глазу, отдает им какие-то приказания. Часовые стоят как деревянные, с откинутыми назад руками. На берегу гуляют чистенькие, блестящие немцы.

Рваные, грязные, вшивые, хромые, безрукие раненые выползли на берег. Смотрят на них. Немцы тоже смотрят и чему-то смеются меж собой.

Пароход плывет дальше. Разговоры на палубе смолкли. Все притихли.

Далеко, на горе, горит золотом купол новочеркасского собора. Уже виден город. Подплываем к Новочеркасску. Причалили к берегу-улице...

Шедший народ останавливается. Смотрят на нас. С палубы кто-то махнул платком. Но толпа — случайная. Расходятся по своим делам.

На берег никого не пускают. «Почему?!» — «Да что это такое?!» — волнуются раненые.

«Господа, оказывается, нас не ждали здесь. И потому нам, по крайней мере, день придется пробыть на пароходе. Доктор Родзянко поехал к атаману поговорить о нас»,— заявляет офицер из начальства.

Одни злобно ругаются. Другие — молчаливо задумались. Но раненых, могущих идти, удержать нельзя.

Обвязанные грязными бинтами, хромые, рваные, с тряпками, мешочками, с палочками, они уже сошли с парохода и ковыляют, идут в город.

На улицах прохожие останавливаются, удивленно смотрят на оборванцев и осторожно спрашивают: «вы кто такие? откуда?» — «Корниловцы, из похода вернулись».—«Ааа!» — тянут прохожие, спокойно ускоряя шаг.

Мы дошли до той же грязной гостиницы «Лондон», где останавливались, приехав в Новочеркасск. Сняли тот же скверный номер. В комоде, в столе — бумаги. Читаю — бумаги красноармейцев, какие-то рапорта, условия службы... «Что это за бумаги? Большевики, что ли, жили?»—спрашиваю я вошедшего лакея. «Да... жили здесь два командира ихние»,— нехотя отвечает он.

«Что же, убежали?» — «Нет, не успели. На крыльце их, вот тут убили, у гостиницы».—«Кто?» — «Казаки, когда восстали».

В Новочеркасске как будто ничего не менялось. Опять начистеньких улицах мелькают разноцветные формы военных, красивые костюмы женщин, несутся автомобили, идут казачьи части. Только раненые корниловцы явились диссонансом. Хромые, безруки
Rambler's Top100
Rambler's Top100
© Дизайн и разработка: Ю. Шилов, В. Неклюдов, 2004     © Проект студии Atropos
Если вам понравился наш сайт, HTML-код нашего банера вы можете взять здесь.